Печать Войска Донского Раздорский этнографический музей-заповедник Археологические памятники
О музее Археологические памятники Станица Раздорская Донское казачество Имена Контактная информация
 
Исторические исследования о казачестве

Политика расказачивания на Дону в 20-30 гг.

- 1   2   3   4   5   -

Жизнь отверженных

Как же жили в тех поселениях – в Сибири, на Урале? В архивных данных, газетах и документах о реабилитации ответа на этот вопрос не найдешь. Воспоминания людей, прошедших через горнила испытаний, проникнуты холодом сибирских зим и болью утрат.

«На другой день мы попали в деревню Березовку, 260 км от Свердловска (нас расселяли по деревням, независимо – с одного хутора или нет). Тут назначили на работу – пилить сосны. Сажали картошку, давали 12 кг муки на рабочего и 4 кг на иждивенца на месяц. Пекли пышки из травы, собирали грибы, ягоды, валили лес на болотах. Зимой занесет снегом, кажется кочка, а ступнешь – по пояс, еле вылазишь. А холодно – постоянно болели!

Вставали рано, работали за 10 км от дома. И бараки колхозные строили там же, ели сыроежки. Многие пытались уйти, – а ну-ка без привычки сосны валить (сосны пилить даже пил не хватало – деревья в три охвата). Но уйти не получалось дальше 260 км: нас по говору отличали – говор-то у нас казачий. Мы тоже пытались уйти, но и нас вернули. Отца в Карпинске расстреляли, потому что он глава семьи и уходить пытался, побег нам устроить.

В Сибири жили до самой войны...» [4]

Нелегко было взрослым, но детям приходилось еще тяжелее. Вот воспоминания Л.И. Бондаренко (когда она говорила о тех страшных годах ее жизни, то не могла сдержать слез):

«Почти сразу же по приезде нашего папочку арестовали и посадили в тюрьму, нам не разрешали с ним видеться, даже нельзя было ничего ему передать. В нашем поселении было много таких семей, чьих отцов посадили за решетку. И мы, вся семья и соседи, приходили к тюрьме и слушали, как она «поет», – только так мы могли узнать, живы ли наши родные или их уже расстреляли.

Мой папа хорошо пел. У него был сильный и красивый голос. И когда мы стояли у тюрьмы и слушали, то среди всех голосов я услышала голос своего родного папочки. Он жив! Он был жив. Они пели строчки из лермонтовского «Узника»: «...вскормленный в неволе орел молодой...» И многие из родных различали среди всех голосов голоса отцов, родные голоса.

А потом однажды, придя туда, мы больше не услышали его голоса, и сколько мы ни приходили – его голос не пел... Его расстреляли».

Смерть родителей становилась тяжелейшей драмой в жизни детей, оставалась незаживающим рубцом в нежных детских душах. Но даже остаться наедине со своим горем им не давали, пытаясь принудить отказаться от родных, каждую минуту напоминая о том, что и на них стоит клеймо «дети врагов народа».

«Я пошла учиться в школу, но мне там было тяжело: со мной никто не хотел сидеть, мне рвали тетради, кидали мои вещи по классу. Это был настоящий кошмар, я плакала каждую перемену. Как-то, во время одного из таких конфликтов, меня повели к директору школы. Я попыталась ей рассказать о том, как меня унижают, что я не могу учиться. А она поставила меня на колени и сказала, чтобы я немедленно отреклась от своего отца как от врага народа! Я закричала: «Нет! Это неправда, мой папочка никогда, никогда так не сделает! Он очень добрый! Я никогда от него не откажусь!» Этот ужас продолжался, пока я не окончила школу».[7]

Людей поставили в нечеловеческие условия, начался настоящий «естественный отбор». Мы разговаривали с теми, кто испытал на себе все тяготы того страшного времени и, несмотря ни на что, остался жив. Много ли их? Сложно ответить положительно на этот вопрос. Несравнимо больше тех, кто не смог дожить до указа о реабилитации. Да что там, многие не дожили даже до войны!


Продналог, или Голод тридцатых

А как же жил Дон в те годы? Каким бы большим число сосланных ни было, все же среди населения остались и казаки, хотя признавать себя таковыми никто не решался. Всех пугала возможность быть причисленными к категории «деклассированных элементов». Поэтому интересно было бы узнать, как чувствовали себя те, кто занял место хозяев этого благодатного края, попавших в немилость к новой власти.

Самым лучшим показателем служат воспоминания людей, живших в то время в области. Все они говорят о голоде 30-х, который был не менее масштабным, чем в 20-х годах. Создавались новые рецепты, помогавшие выжить в это тяжелое время: «В 33-м году снова голод был. Мы собирали подорожник, мололи в муку, пышки пекли. А он клейкий: начнешь на этой муке тесто месить, а его не растянешь, как резина! Мать с младшей сестрой ходили к старикам рыбакам, приносили оттуда рыбью чешую, требуху, кости, и вот их варили (или жарили) и ели». [3]

А те, в ком эти страшные годы устранили все нравственные барьеры, решались даже на преступления. «Как-то раз, во время голода в 30-х годах, я приехала на Углерод и, идя по улице, встретила девушку (с ней мы раньше жили в одном хуторе, знакомы с самого детства). Она очень мке обрадовалась: «Зина!.. Пойдем скорей со мной, мама будет рада!» Я ей поверила и пошла. Мы долго шли по каким-то переулкам и в конце концов пришли к какому-то странному дому, он был уж очень запущенный, даже для тех лет. На улице не было людей. Мы зашли в коридор, тут я увидела под занавеской, которая отделяла часть коридора, несколько пар мужских сапог: там кто-то сидел. В дому никого не было, на полу валялись какие-то тряпки, мебели не было, везде страшный беспорядок. Я сразу почувствовала что-то неладное, а здесь вообще стало жутко. Тут моя знакомая схватила меня за руки и попыталась втащить в комнату, причем молча, не привлекая внимания с улицы. Но я была сильнее, поэтому смогла вырваться и убежать. Больше я ее не видела. Позже я узнала, что были случаи людоедства». [6]

Значит, жертв голода было не меньше, чем в 20-е годы, а отсутствие публикаций о нем объясняется появлением строгой цензуры. Однако в рассекреченных фондах ГАРО мы находили множество документов, свидетельствующих о высоком уровне смертности населения в тот период и упоминающих о «многочисленных случаях голода». Там же мы нашли и объяснение этому факту.

«Широкие льготы, данные бедняцкому и середняцкому крестьянству и казачеству новым законом о ЕСХН, предопределяют известное снижение роли сельхозналога в государственном и местном бюджетах. Тем не менее, роль сельхозналога в местном бюджете, благодаря особому характеру его строения, продолжает оставаться весьма значительной, обязывает во всей полноте исчерпать сельхозналог как доходный источник местного бюджета, обращаемый в первую очередь на нужды культурно-хозяйственного строения деревни». То есть сельхозналог снижен, но в связи с тем, что в области довольно много еще единоличных хозяйств, и к тому же крепких, зажиточных, предлагается «исчерпать сельхозналог как доходный источник местного бюджета». И еще одно положение того же документа: «развернуть массовую досрочную уплату сельхозналога, добившись уже в самом начале напряженного темпа поступлений на уровне, гарантирующем 100%-ный безнедоимочный сбор причитающихся платежей, твердо применяя, при строгом соблюдении классовой линии, законные меры воздействия в отношении неисправных плательщиков». [11]

О том же свидетельствуют и воспоминания очевидцев: «В 32-м, с началом колхозов, вырубили сливы, отобрали все сады и виноградник. Урожай был замечательный, забрали все до зернышка. Опять начался голод. Мы копали корешки, ловили ежиков, пекли, ели ракушки. И все равно много людей умерло голодной смертью». [5]

Таким образом, проводимая правительством политика продразверстки и плохое руководство на местах привели к ослаблению низовой сети хозяйств и, в конечном счете, к голоду 30-х годов. Но, несмотря на это, правительство достигло своей основной задачи в отношении Дона: с одной стороны, все же прошла коллективизация, а с другой – казачество и правда постепенно ассимилировалось, растворилось в общей массе, появилась даже привычка называть себя крестьянами. Заключительным этапом стал голод 30-х годов, разрушивший в сознании людей последние нити, связующие их с прошлым. И все же где-то в глубине души у людей, причем, как ни странно, у репрессированных, сохранилось это деление на казаков и русских, какая-то защитная реакция, не позволяющая раствориться в толпе, забыть окончательно о том, что когда-то они были частью Всевеликого Войска Донского. Наверное, поэтому сейчас и стоит вопрос о возрождении казачества: не удалось большевикам до конца разрушить в людях мысль о принадлежности к казачьему сословию.

Итак, чего же удалось достигнуть большевикам политикой расказачивания? А удалось очень много. Казаки, и правда, исчезли не только как военное сословие, но и утратили многие этнические особенности. Быт и многие культурные традиции давно сохраняются лишь в памяти отдельных людей. А ведь у казаков было множество обычаев, по-своему неповторимых.

Кроме того, Область Войска Донского, в сущности, перестала существовать. Пункт указа Калинина хоть через много лет, но осуществился: Дон заняли иногородние, казаков, используя политику выселения, разбросали по всей России, так что и родные люди часто не могут найти друг друга. Даже называют себя казаками люди не всегда. Во всяком случае, то «казачество», которое существует сегодня, сложно назвать казачеством. Мало кто из современной молодежи знает сегодня что-либо о казачьих традициях и желает их продолжать.

Но есть и другой аспект: казаки – войсковое сословие. А нужно ли это их качество в наступившем XXI веке? Этот вопрос нам только предстоит решить.


Историко-культурные и природные исследования
на территории РЭМЗ. Сборник статей, выпуск 3, 2007 г.
Библиографический список
[1] Внимание деревне! // Советский Юг. 1923. 15 августа.
[2] Волков А.П. Донские казаки в прошлом и настоящем. – Ростов-на-Дону, 1998.
[3] Воспоминания А.И. Алексеевой
[4] Воспоминания Е.А. Бандовкиной
[5] Воспоминания Е.А. Ивановой
[6] Воспоминания З.Я. Корневой
[7] Воспоминания Л.И. Бондаренко
[8] Восстановительный период на Дону: Сборник документов. – Ростов-на-Дону, 1962.
[9] ГАРО. Ф.Р-145. Оп. 1. Д. – «Материалы о детской беспризорности в крае и борьбе с ней». Л. 40. – Документ Донского отделения народного образования.
[10] ГАРО. Ф.Р-1390. Оп. 6. Д. 100. – Описание землепользования в Донском округе СК в 1925 году по сравнению с дореволюционным.
[11] ГАРО. Ф.Р-145. Оп. 8. Д. 123. «Проект постановления о контрольных цифрах и директивы о построении бюджета на 1929-1930 гг.».
- 1   2   3   4   5   -

Новости портала Музеи России
Лента предоставлена порталом Музеи России
Матариалы и пожелания направляйте по адресу news@museum.ru
Струг
На главную           Карта сайта
© Раздорский этнографический музей-заповедник
Web-дизайн Татьяна Ладик